Бавлы.RUнеофициальный сайт города Прогноз предоставлен Гидрометцентром России
11.0512.0513.05
Облачно, небольшой дождьОблачно, небольшой дождьОблачно, небольшой дождьОблачно, небольшой дождьОблачно, небольшой дождьОблачно, небольшой дождь
11 °C3 °C15 °C0 °C12 °C1 °C
 1  2  3 

Любовный треугольник

23.

- Егор! – бросился ко мне, расталкивая прохожих Иван, когда вдруг увидел меня. В глазах его читалась настоящая радость, которой и в помине не было при прежней нашей случайной встрече.
- Пойдем, - сказал он.
- Куда? - не понял я.
- Как куда? – Ваня так изумился моему вопросу, как будто совершенно очевидным было, что схватить человека посреди улицы можно было с одно, единственной целью. И вот уже на меня давил низкий, плохо побеленный потолок какой-то рюмочной, а Иван с нервным возбуждением хлопал меня по плечу вместо того, чтобы закусывать.
- Егор! Я всё для неё, а она...Она мужика нашла себе при деньгах. Конечно, какие у пожарных деньги. Это только если сгоревших грабить. А я...я бы и ограбил, наверное, коронки золотые с трупа снял, если бы мне точно сказали, что она не уйдет. Мне повеситься хочется, когда думаю, что они там...вместе. И он её...Людку мою...Чертова жизнь. Не мир, а ломбард какой-то. Нам ничего не дают навсегда, так, чтобы подарить просто. Только на время. Жизнь, любовь, друзей, работу, - всё, и ведь дают под проценты, мало того, что отнимут, так еще и высчитают за то, что всем этим пользовался. Здесь нет ничего в мире, ничего по-настоящему нашего. Понимаешь, Егор? Даже лица. Подойди к зеркалу. Это как бы ты. Но через год, два у тебя уже другое лицо, а уж через десять лет... И мы за всё платим по процентам. Нам всё дают в ссуду. Егор, как представлю...И ведь ушла она как раз, когда девочка наша болеет сильно. Она и дочь бросила, представляешь? У Иры температура 37, а мать – с мужиком. И, знаешь, вот мы тогда с тобой, в детстве, пожар видели, помнишь? Ну, как человек сгорел? Я не хотел, чтоб они горели, люди. А она мне – ты мало зарабатываешь. И, знаешь, что обидно? Я на днях буквально видел, как человек с бабой какой-то дерется, бугай такой, бьет её до крови, по лицу. Я подошел, смотрю...Я ведь его спас, я помню. Я из огня его вытащил. А тут влез в драку, и он мне – в морду. Ну, скажи, на хрена мне тогда из огня его спасать было? Я вот теперь думаю, куда устроиться, на какую работу...Не хочу больше. Хочу, чтоб она, с мужиком этим своим, когда меня встретит, - раз....А я – на машине, в смогинге. Как думаешь, куда устроиться? И ведь понимаешь, что обидно, она дочь бросила, а у Иры – температура. 37. Девочка болеет, а она – к мужику. С ней бы посидеть, погладить её...А не любовника.
- А сейчас она где? – спросил я.
- Ты чего, больной, что ли?! Я ж говорю, с мужиком. Ты меня, вообще, слушаешь или нет?
- Я не про жену. Я про дочь.
- Дочь? Дома. Болеет.
- Одна? С температурой такой?
- Ну, одна.
- А ты? Ты почему не с ней? Её же нельзя оставлять.

Иван тяжело поднялся из-за столика, окинув меня презрительным взглядом.
- Сволочь ты, - сказал он мне, - я с тобой, как с другом хотел поговорить, по душам, как в церкви. А ты...Подловить меня на чём-то...гадость сказать...Сволочь ты. Лучше бы я с кем-нибудь другим выпил. Какая ты сволочь.
И, бросив на меня последний презрительный взгляд, он вышел.

24.

Нина всё время хотела заговорить со мной о Маше, но боялась. Даже имя произносила с трудом, избегая при этом смотреть мне в глаза. Но потом всё-таки отчаянное желание поделиться самым больным взяло верх, она больше не смогла сдерживать крик, запертый в стенах её сердца. Этот внезапно раздавшийся крик попал в меня как мячик, которым нечаянно разбивают стекло. И я подумал, что сейчас рассыплюсь на осколки. А потом, после оглушающих слез, она стала много и долго рассказывать мне про Машу, показывать фотографии. Я нервничал, даже взял у Нины сигарету, хотя обычно никогда не курил. Я ронял на пол фотографии, которые мне показывала Нина, рассеянно просыпал пепел мимо пепельницы....

То, что рассказывала мне Нина, никак не вязалось с той Машей, которую я видел, с которой я встречался и которую любил. Нина говорила мне о дочери с болезненным, отчаянным теплом, и потому о любых Машинных выходках рассказывала мне как о чем-то хорошем. Глаза её прожигали воспоминания. И она дотрагивалась до слез своих, как до ожогов, пальцы её дрожали, рот кривился болью, и имя Маша – звучало всё чаще. Уже было утро, а Нина не замечала утреннего солнца, не понимала, что можно выключить свет. Она всё говорила и говорила мне о своей дочери, и жизнь её представала передо мной день за днем. Мягкая, нежная, ласковая Маша никак не была похожа на своенравную, вспыльчивую, сумасбродную девчонку, которая воровала у родителей деньги. Девчонку, в 13 лет перешедшую в другую школу потому что стало известно о её связи с учителем. Девчонку, дравшуюся с собственной матерью....Отвезшую своего здорового пса Джека усыпить только потому что он ей надоел. Что общего было у неё с той сокровенной лаской, чудо которой коснулось меня, когда я познакомился с Машей? И ведь Нина не жаловалась, не выдумывала, чтобы очернить свою дочь, - это было видно. Она говорила без всякого осуждения, просто вспоминая каждый день, слово, жест, - как вспоминают деталь одежды дорогого человека или сцену из любимого фильма. Во всём Нина винила себя, - и в том, что давала дочери мало карманных денег, и в том, что не заметила, как опасен этот молодой учитель. И в том, что подарила Маше собаку. - Если бы всё вернуть. Всё было бы по-другому. Правда, по-другому, Егор. Теперь я знаю, что это такое – когда у тебя больше нет дочери. Это страшно. Я не боюсь того, что меня посадят. Мне страшно, что у меня больше нет дочери. А я...Знаешь, Егор, я ведь боялась, уже после того, как произошло всё, я боялась, знаешь чего? Думала, сны снились...В этих снах...Егор...В этих снах я видела, как вы встречались с Машей, как вы с ней познакомились, и ты её полюбил. Её, а не меня. И вы гуляете с ней, ты так ласково, нежно держишь её за руку. И она тоже – очень нежна с тобой. Очень. И я стала этого бояться, представляешь? Мне уже как будто наяву чудилось. Такой страх навязчивый. Что Маша приходит, а я её не вижу, не могу видеть, что она рядом, тут, с тобой. Поэтому я и была такая ...нервная. Нервы не выдерживали просто. Я уже думала, что с ума сойду. Я боялась и на кладбище ехать. Помнишь, мы поехали, а там так глупо...муж мой бывший...И ведь он приезжал, говорил, спрашивал, не я ли подожгла. Маша ему во сне пришла и сказала. Но я уже думала, что не во сне, что она наяву приходила, и всё мне казалось, что вы с ней, с Машей. Дура я совсем, да? Да, Егор? Что ты молчишь?

Тогда я не нашелся, что сказать. Но потом, несколько дней спустя, мне уже всё было ясно. Я видел, любил, целовал не настоящую Машу, а воображаемую, созданную навязчивым страхом своей женщины. Её страх был так силен, что уже начал жить своей собственной жизнью. Любое по-настоящему глубокое чувство что-то порождает, кого-то взывает к жизни. Я уже думал о том, что весь наш мир только чей-то навязчивый страх. Он как будто и существует, но в то же время всё в нём так эфемерно, призрачно, неуловимо.

Я искал Машу, я ждал её, но она больше не приходила. Потому что рассказав мне всё, Нина перестала бояться. И Маши, той, ласковой, нежной Маши больше не было. Вначале я шёл, расталкивая прохожих, чьи чужие лица раздражали меня, шел наугад, дурея от отсутствия Маши, как от плохой водки. Меня мутило, лица сливались в пятно, дома раскачивались, как на качелях. И я хотел ухватиться за эти качели, поймать их, остановить. Но не успевал и падал наземь. А потом наступило похмелье, - тяжесть протрезвления. Я думал о том, что никакой моей Маши никогда не было на свете, и искать её также нелепо, как, проснувшись, гнаться за сновидением.

У Маши, не той, настоящей, а моей, - не будет даже могилы, куда я мог бы приходить. Потому что нет такого кладбища, где хоронят сны.

25.

Прежде чем уехать в другой город, отец хотел встретиться со мной, посидеть, поговорить «по душам». Оказывается, у него уже давно была другая женщина. Но ни я, ни мама об этом не знали. Он собирался меня с ней познакомить.
- В Москве живет сейчас. Случайно с ней познакомились. На улице. Чудеса. Ну, думал, так...А оказалось – любовь. Не обижайся, Егор. Это свыше. Не я решаю. Жизнь. И, знаешь, пока ты дома ещё был, как-то сдерживалось всё, нас с мамой связывало общее что-то...А когда ты совсем взрослый стал и сам уже с женщиной живешь, сам по себе, так и у нас с мамой окончательно рухнуло всё. Ты бы видел, какие скандалы она мне стала устраивать. В фильмах не увидишь. Вот, подали документы на развод. А у меня уже билеты, приеду только, чтоб развестись. Ты приезжай ко мне, ладно?

Папа смотрел на меня тоскливо-нежным взглядом, - смотрел с тревогой, как будто ему казалось, что я сейчас прямо на его глазах растворюсь, исчезну, и он отчаянно пытался удержать меня своим взглядом, ухватив им меня на краю пропасти небытия.

Практически в любой семье, даже в самой неблагополучной, есть эта болезненная родительская любовь, когда сын или дочь, несмотря, ни на что, оказываются ближе и дороже, чем кто-либо на свете. В этой любви зачастую много эгоистичного страха, оборачивающегося вечным раздражением и непониманием. Да это и не любовь вовсе, если вдуматься. Это просто отчаянный, навязчивый страх, видя в детях своё продолжение, потерять его, исчезнуть с этой земли навсегда. Поэтому для родителей всегда важно только одно – чтобы с их детьми ничего не случилось, чтобы оставалась надежда на то, что после смерти ты не умрешь, потому что останутся жить дети твои. Оттого этот страх приобретает особо болезненные черты в семье, где только один ребенок.
- Приезжай, ладно? – просил меня отец, - не забывай меня. И потом, Москва – такой город...Может, со временем и ты переберешься. Но это со временем, конечно. Ты пока здесь маму береги, договорились? Ты знаешь, я никогда тебе не говорил, но вот сейчас...Скажу всё-таки, чтобы ты понял. Когда она тебя рожала, я попросился с ней быть. У меня и связи были, и больница хорошая, так меня пустили. Я поседел. Ты бы видел. Она чудом жива осталась. Ничего страшнее не видел. Она так мучилась, ей так больно было, когда она тебя рожала, это страх какой-то, ужас нечеловеческий. Я, конечно, думал, что несладко будет, но чтоб настолько...Я потом, знаешь, спросил её, как она выдержала. А она говорит – я представляла мальчика, сына нашего. Так ясно себе представляла. Что он станет великим музыкантом, ну, ты знаешь, как она музыку любит. И, говорит, я ясно так себе всё представила...огромный оркестр, и мой сын – дирижер. «Я верю, что так будет. Огромный оркестр», - говорит. Ты хоть своди её, Егор, куда-нибудь. На оперу там. А то уже лет десять не были с ней.

Когда-то в детстве родители взяли меня в Александринский театр на оперу «Евгений Онегин», и я ждал каждого антракта, чтобы мне купили мороженого. Мысль о мороженом помогала мне высидеть это совершенно непонятное и неинтересное мне действо.

Прошло лет пятнадцать, а я не только не стал дирижером, но и мама сама почти перестала слушать музыку. Мои руки не взмахивают волшебной дирижерской палочкой, подчиняя своим движениям музыкантов во фраках, не взывают к Музыке, высвобождая её из самых глубин их существа. Руки мои щупают незнакомых людей, ища наркотики и взрывчатку. Пальцы мои лезут по чьим-то ребрам вместо того, чтобы танцевать на клавишах пианино.
- Хорошо, я свожу маму в оперу, - пообещал я отцу. И мне вспомнилась учительница музыки в школе, которая как-то раздраженно сказала на весь класс, что у меня совсем нет слуха.

26.

Вместо того, чтобы утешать маму, покорно служить её раздражению, успокаивать, заговаривать её одиночество, я почти не был дома, когда отец уехал в Москву. Я спасался от маминого взгляда, - потому что глаза всех женщин, оставленных их любимыми, похожи. В них также страшно смотреть, как летом видеть, что на землю падает бесконечный холодный снег. Любящих женщин оставлять нельзя, это один из восьми смертных грехов, потому что бросая ту, кто любит тебя, ты убиваешь солнце, живущее в ней. Солнце, горящее так ярко, что свет его поднимается вверх, как пламя костра и лучится из глаз. Гаснет солнце, мертвеют глаза, и холодеют руки оставленных женщин. Я спешил к Нине, также, как и раньше, когда спасался в её теле от вечных родительских ссор, собственной неприкаянности и одиночества. Тело и руки её были прежними, такими теплыми и ласковыми.

Маша больше не являлась мне ни разу. Но зато теперь я стал ощущать чье-то чужое присутствие, тяжесть которого с каждым днем давила всё сильнее. Мне всё время казалось, что на меня смотрят, даже дышат за спиной. Я оборачивался. Но видел только пустоту. Правда, пустота эта была наполнена чем-то живым, нехорошим, недобрым. Я чувствовал, что это Маша. Та, настоящая, непридуманная страхом Нины, а сожженная заживо, ненавидящая свою мать и меня вместе с ней. Я начал слышать крики. Крики горящих в огне, они пытали меня, не давали покоя. Я целовал Нинины руки, и думал о том, что сделали её пальцы. Я лежал с ней в постели и стыдился того, что ищу плотской радости у этой женщины. И мне уже начинало казаться, что я вместе с ней участвую в поджоге. Я метался между двумя домами. Одним, где плакала брошенная отцом, мама, и вторым, где ждала меня женщина, взявшая на душу смертный грех. И вдруг я понял, что не хочу идти ни в один из этих домов.

Я шатался по улицам с отключенным телефоном, с грустью отводя взгляд от влюбленных пар, машинально переходя дорогу на красный свет и шарахаясь от мчащихся машин в самый последний момент. А потом, с уставшими ногами, я сидел на вокзале. Рядом лежала забытая или оставленная кем-то книга. Я взял её в руки и увидел, что это – Новый завет. Я стал читать библейские строчки. И сейчас, этой ночью, они несли для меня особенный смысл. Я читал эту книгу как священный текст о Любви. Там ведь и написано, ясно написано, что Бог – это Любовь. И, значит, правда, это книга о Любви, книга-метафора, в которой Любовь добровольно восходит на крест, чтобы взять на себя чужие грехи. И крест этот – не приколоченные друг к другу доски, как думают все, а жизнь того, кого ты любишь. Если по-настоящему любишь, то добровольно дашь прибить ноги свои, руки, душу свою, - крепкими гвоздями к кресту жизни другого человека. Ты берешь на себя грехи его, муки его. А души тех, кого мы любим, - бывают так тяжелы, что как Христос в Гефсиманском саду, сердце наше страшится: «А, может, не надо, Господи?». И тогда решается наша жизнь, и жизнь того, кого мы любим. Отважимся ли, возьмём ли на себя грехи любимого, взойдем ли на крест его жизни, отдадим ли руки свои гвоздям времени его жизни. Не убоимся ли боли.

Я понял, что не смогу. Не выдержу. Что грех моей любимой женщины не под силу мне. И что моя любовь малодушна, и не в силах разделить с ней грехи эти. Я хотел придти к Нине в последний раз, попрощаться, объяснить как смогу, да и объяснять ничего не надо было, она и так всё поняла бы. Ведь Нина удивлялась почему я до сих пор с ней, почему не ухожу.

Когда я звонил в дверь утром, я не понимал, почему Нина не открывает, где она. Тогда я ещё не знал, что её забрали по обвинению в поджоге мужа и собственной дочери.

27.

Я увидел его издалека, и не сразу узнал. Шатаясь вечером по улицам, я увидел, проходя мимо детского сада, какого—то человека с канистрой. Он воровато обернулся, и увидел меня.
- Егор!

Я с трудом узнал в этом обросшем, ссутулившемся человеке своего давнего друга, с которым прошло вместе моё детство.

- Что у тебя в канистре? – спросил я Ивана.
- Бензин, - с вызовом посмотрел он на меня.
- Зачем?
- Поджечь хочу.
- Детский сад?
- Да. И его тоже, и всё. Всё поджечь. Пусть всё горит. Зачем я спасал их, в огонь лез, хорошо те дети сгорели. В том детском саду. А то из них козлы какие-нибудь выросли бы. Как тот, который...который мою дочь ...задавил. Ехал, тварь, на своей машине поганой, и ....мою дочь...она из школы шла...только учиться начала...первый класс....И не остановился. А мать...даже не знает еще, она там – с мужиком своим. Я хотел поджечь. Найти и поджечь. Но не могу. Мне легче сразу весь город. Тогда она тоже сгорит. Мы все сгорим. Так будет лучше.
- Ты решил поджечь весь город?
- Да. На черта он нужен.

Я смотрел в мутные глаза Ивана, и чувствовал, что и он сам, и весь мир прямо на моих глазах превращаются в свое отражение в кривом зеркале. Несколько дней назад я слышал в новостях, как милиционер вынул пистолет из кобуры и посреди улицы стал стрелять по живым людям, как по мишеням. А потом сообщили про священника, зарубившего всю свою семью топором. Всё оборачивалось своим отражением в кривом зеркале, и кто-то лишал нас всех привычного мира, где священник с теплой, густой бородой машет кадилом и улыбается как родной человек, где можно позвать на помощь милиционера, если тебе что-то грозит, где пожарные жертвуют своей жизнью, чтобы кого-то спасти, а не поджигают город. И в отчаянном желании увидеть этот, не обезображенный кривыми зеркалами мир, я стал колотить по Ивану, как по зеркалу. Он сначала боролся со мной, бил меня по голове канистрой, а потом упал и расплакался. Закончилось всё тем, что он рыдал у меня на плече, и мы с ним купили водки. Потом я пил несколько дней, и еле держась на ногах, поехал в авиагородок забрать трудовую книжку. Там был день зарплаты, и я встретил Гришакина. Я был так пьян, что толком не соображал, кто передо мной, и рассказал ему всё, даже про Машу, которая мне являлась. Я видел его сочувственно улыбающиеся глаза и думал, какой же я подлец, что когда-то, кажется, плохо думал о нем. Никто, наверное, не стал бы так внимательно выслушивать меня.

Через два месяца я увидел в магазине книгу, автором которой был Александр Гришакин. Книга была про аэропорт, в ней наша аэропортовская милиция выглядела как античные герои (они хорошо заплатили автору), а я, под своим настоящим именем, описывался как ничтожный человек, который сам себе выдумал девушку, и гуляет с ней, как с живой – «потому что на воображаемую девушку не надо тратить денег в кафе и дарить ей подарки».

Книга вышла большим тиражом.

28.

Я оставлял ему номер своего телефона, поэтому он меня и нашел.

Я помнил, как неуклюж он был в первую нашу встречу. Но теперь Андрей Валерьевич казался совсем другим, - его движения были уверенными, голос сильным.

- Егор...

Мы сидели с ним рядом на скамейке, и он держал в руках свой портфель, который раньше десять раз, наверно, выронил бы из рук, - я пришел, чтобы сказать тебе. Это я. Я позвонил. И не позвонил даже, специально поехал, рассказал про Нину, что она подожгла. У меня имя в научных кругах, документы, я не пустой человек. Сначала не хотели слушать, но потом...А теперь ты знаешь, 20 лет она будет сидеть. И, знаешь, я понял, вот точно понял теперь, что пошёл и сдал её только с одной целью – чтобы отомстить за то, что она меня бросила. Я отомстить ей хотел. Я чудовище. Я не хочу жить. Такое малодушие. Как я мог. Я пришел сказать, что...Ты ходи к ней, ладно? Потому что я...Я жить не буду, незачем. А ей там передачи какие-то надо...Я бы и сам ходил, но как я буду в глаза ей смотреть...Жаль только пропадет всё, - хлопнул он по портфелю, - я ведь даже придумал, как справиться со СПИДом. Если всё правильно, то человечество может спастись. Только мне уже всё равно, что будет с человечеством. Ты ходи к ней, ладно? Наверное, надо было его остановить, удержать за руку, что-то сказать, успокоить. Ничего этого я не сделал. Я еще долго сидел на скамейке, а потом когда наконец встал и пошел к метро, то увидел, как на дороге стоят машины, увидел лежащего в крови Андрея Валерьевича.

А ветер поднимал и уносил листы из его портфеля.

Эпилог

В синем абажуре неба светит тусклая лампочка солнца, и хочется заменить её на более яркую. Лица прохожих угрюмы, воздух холоден. Глядя на лица людей, я думаю о том, что у всех у них лето было таким же тяжелым, как и у меня. И никто из них не увидел этим летом моря, ни один человек. Я смотрю на них, и думаю, надеюсь, что хоть кому-нибудь из нас повезет в следующем году, и он обязательно увидит море.

Еще я думаю о Нине, о том, что когда она выйдет из тюрьмы, ей будет уже шестьдесят лет. Я представляю свою любимую женщину совсем седой, некрасивой, никому не нужной, и мне делается обидно, что моя любимая женщина может быть никому не нужна. Я знаю, что те, кто лечил зубы у неё, узнав, что произошло, вообще боятся иметь дело с какими-либо стоматологами

Я покупаю в ларьке газету «Биржа труда, мне надо устроиться на работу. Я листаю страницы, и вдруг понимаю, что ищу только одну профессию. Я не знаю, смогу ли, получится, возьмут ли меня, но я очень хочу.

Я очень хочу работать пожарным.

 1  2  3 
Просмотров: 26000
Рейтинг ( 11 голосов ):     

Оценить:  1-  2-  3-  4-  5-  
    Комментарии
  • Эту статью еще никто не комментирвал.
Оставить комментарий
 
Ваше имя:  

Реклама

Панель авторизации

Регистрация
Забыл пароль
Посетителей за час:
93