Бавлы.RUнеофициальный сайт города Прогноз предоставлен Гидрометцентром России
11.0512.0513.05
Облачно, небольшой дождьОблачно, небольшой дождьОблачно, небольшой дождьОблачно, небольшой дождьОблачно, небольшой дождьОблачно, небольшой дождь
11 °C3 °C15 °C0 °C12 °C1 °C
 1  2  3 

Любовный треугольник

15.

Я не верил в то, что увижу Машину могилу, когда мы доедем до кладбища, мне было не представить её, она не умещалась в моем сознании. Навстречу нам с Ниной по кладбищенской дороге, шла какая-то молодая пара, девушка в черном, и растерянный молодой человек, вжавший голову в плечи, - он пытался спрятаться в собственном теле от своей спутницы.
- Мне надоело гулять по кладбищу! Зачем ты меня сюда привел! Тоже мне «романтическая прогулка»! Ты думаешь, если я люблю ужасы читать, то со мной, кроме кладбища, и гулять больше негде?! Я знаю зачем мы здесь уже три часа гуляем. Просто ты боишься, что если пойти в кафе, то придется за меня платить . Я видела, как у тебя голова вздрагивает, даже когда мы мимо лотка с мороженым проходим. Конечно, вдруг я стаканчик пломбира захочу.
- Нет...зачем ты...всё не так. Если бы так, то...Я бы не сюда тебя повел, здесь тоже есть...
- Что здесь есть?! Кафе «У покойника»?! Бизнес-ланч «мать-сыра-земля»?!
- Нет...зачем ты...я просто думал, что тебе здесь будет хорошо, уютно.
- Хорошо?! Уютно?! Я еще пока жива, чтобы мне здесь было уютно! А, - она вцепилась в его руку, сильно дернула её, - зайдем в часовню, купим 30 свечек, а?
- Тридцать? – растерялся он, - но ты же в Бога не веришь.
- А я так хочу. Ровно тридцать. Я их за нашу любовь поставлю. Пошли?
И тут он сел на землю (а она всё еще продолжала тянуть его за руку) и заплакал. Сильно, в голос заплакал.
- У меня нет денег. Да. Я не могу ничего купить, мне не жалко, у меня просто нет.
- Эх, - вздохнула она, - раз в жизни хотела свечки Богу поставить, да и то не дали.

Мне было неприятно стать свидетелем этой ссоры, - как будто подсматриваешь за чужой жизнью через окно. Я прибавил шаг, чтобы они быстрее остались позади. А Нина, казалось, и вовсе не слышала этой случайно попавшейся нам на пути ссоры, она всё время сосредоточенно думала о чем-то. Могила всё-таки была. Настоящая, Машина могила, с её фотографией и датами рождения-смерти на каменной плите. У могилы стоял Андрей Валерьевич, первый Нинин муж. В одной руке у него была рюмка, в другой – соленый огурец. Бутылка, уже почти пустая, стояла на земле. Волосы его были всклокочены, глаза выпучены. Нина замедлила шаг. Увидев своего бывшего супруга, она растерялась.
- Аааа! - вскрикнул он, увидев Нину, - иди, иди сюда. В нём не узнать было того тихого, скромного, рассеянного ученого, которого я видел не так давно. Решительный, злой взгляд, уверенный голос. Он даже своим соленым огурцом размахивал как маршальским жезлом.
И я тогда подумал ещё о том почему алкоголь считается таким опасным злом. Ведь в скольких тихих, скромных людях он пробуждает, взывает к жизни так долго подавляемые желания. А у тихих, скромных людей они зачастую ой как страшны, эти желания.
Я видел, что он хочет ударить Нину.
- Ты...ты..., - верхняя и нижняя его губа громко шлепались друг о друга, - зачем ты здесь...
- Зачем? – усмехнулась Нина. Она уже не была больше растеряна. Нина справилась с собой, и было видно, что она теперь готова ко всему, - у моей дочери день рожденья.
- День рожденья?! – глаза Андрея Валерьевича сверкнули так злобно, что я подумал: водку надо запрещать продавать не детям, а тихим, скромным людям. Мало ли что им в голову придет, - эти сны...Я много думал. Я не верю тебе. Ты всё переворачиваешь, запутываешь. Это ты виновата в её смерти. Если бы не ты, она бы не умерла. Машенька! – и он бросился на колени, стал целовать землю могилы, при этом так и не выпустив из своих рук ни рюмки, ни соленого огурца.
- Ты сумасшедший, - сказала Нина, - даже не сумасшедший. Ты просто дурак. Уйди отсюда, я хочу побыть вместе с дочерью, не надо тут паясничать, ты её никогда по-настоящему не любил, тебе наплевать на неё было, всё опытами своими занимался.
- Я? Не любил? – он вскочил и замахнулся над головой Нины соленым огурцом, как саблей, - ты ведь сама не давала мне встречаться с Машенькой! Говорила, зачем ей такой отец, что без меня ты её воспитаешь лучше. Ну, и как, воспитала?! Если б не ты, она бы до сих пор была жива. Ты всё время врешь, запутываешь следы, и когда я к тебе пришел, честно поговорить, ты всё наврала своему любовнику, - он кивнул на меня, - про то, зачем я приходил. Ты всё перевернула с ног на голову. Мои сны...Это вещие сны, я уверен. Если бы не ты, Маша сейчас была бы жива.

Я смотрел на этих людей, в глазах которых было столько злости, и не мог представить, что когда-то они засыпали в одной постели, ласкали друг друга, целовались. А еще мне было невыносимо от мысли, что я сейчас, в день рожденья моей любимой Маши, стою здесь, у какой-то могилы, в то время когда мне нужно бежать к ней, искать её. А эти люди омрачают радость праздника скверной своих склок.

Они еще долго ругались, припоминая друг другу что-нибудь неприятное, и кладбищенский воздух становился ещё тяжелее от этих дрязг. А потом, когда мы с Ниной уже ехали домой, в метро (там было много народу, час пик), я, как будто нечаянно, в самую последнюю секунду, не успел выйти из вагона, и двери захлопнулись. Я сделал беспомощные, испуганные глаза, чтобы Нина не поняла, что я не вышел специально, спасаясь от опостылевшей женщины своей и спеша к любимой.

16.

Мы никогда не договаривались с Машей о том, где встретимся в следующий раз, время встречи тоже не определялось заранее.

Я находил её по запаху тепла. Я, как собака, брал след, начинавшийся с улыбки прохожего, нежной мелодии, раздававшейся из какого-нибудь музыкального ларька, мимо которого я проходил, с солнечных бликов, озорно скользящих по речной глади, с блаженного трепета листьев, измученных знойным, душным днем и отдающихся страстным губам дождя.

Я шел по следу, и тепло, заветное, сокровенное Машино тепло становилось всё ближе. И наконец я уже целовал её руки, баюкал её пальцы, как в колыбели, в своем дыхании, ластился к её голосу.

Я спешил к Маше, всё убыстряя шаг, чтобы как можно дальше остались позади и могила её с нелепой датой смерти, и глупые ссоры, пачкающие праздник.
- Маша, - я протянул ей цветы. Я купил самые дорогие цветы, которые были, самый яркий букет. Раньше я не дарил ей цветов, и сейчас думал, почему нужно было ждать праздника, чтобы купить любимой девушке букет.
Цветы, не приуроченные к дате, важнее тех, которые даришь, поздравляя с чем-то, - в них гораздо больше свободы и искренности.
- Маша...
Она смотрела на меня глазами, в которых всё больше, как костер, разгоралось отчаяние, вспыхнувшее сначала малой искоркой, а теперь уже пылавшее в них.
- Я не могу...Егор, я не могу взять их.
- Почему? Маша...У тебя ведь день рожденья.
- Потому что у меня нет рук. Мне нечем их взять. Только ты видишь меня. Я рядом, я с тобой, настоящая я, но я уже в другом мире, я могу целовать тебя, могу пить с тобой кофе из одной чашки, но одними с тобой губами, жить одним с тобой телом. Для меня самую маленькую песчинку в этом мире теперь также трудно передвинуть, как гору.

Я стоял с этими цветами и не знал, что делать. Я хотел выбросить их. Мне было больно оттого, что я не могу подарить своей любимой девушке цветы.

17.

Обычно мыслям моим хватало пространства моего сознания, а тут они рвались из него, как взбунтовавшиеся заключенные из тюрьмы.

Я думал, что еще немного, и любому расскажу о том, что узнал. Раньше я не мог понять тех, кто ищет себе компанию, собеседника, довольствуясь и случайным знакомым, лишь бы только поделиться с ним новостью, а то и каким-нибудь важным событием из своей жизни.

Но, оказывается, бывают такие душные, тяжелые мысли, которые наполняют легкие спертым воздухом, и чтобы не задохнуться, надо распахнуть в себе настежь все окна, радуясь любому, кто (пусть и невнимательно) выслушает тебя. Я не знал, кому рассказать о том, что узнал, чей номер набрать, на чье внимание надеяться. Еще бы несколько дней назад я, не задумываясь, позвонил Саше, с которым работал вместе в аэропорту. Я уже почти считал его своим другом. Но буквально позавчера, когда мы разъезжались по домам после смены, он отвел меня в сторону, и, положив мне на плечо свою тяжелую руку, дыхнул в лицо шепотом, пропитанным сигаретным дымом (он очень много курил):
- Егор, дело есть.

Он сказал это так многозначительно, что я подумал: кому-то нужно контрабандой провезти наркотики, и он хочет взять меня в помощники.

- Егор, тут такое дело..Я это...книгу пишу. Про аэропорт. Нам нельзя, запрещено, но плевать. Бестселлер будет. Деньги. За деньги от всего отмоюсь. И, понимаешь, я хочу всё реальное дать, - факты, людей, имена, ментов наших аэропортовских, которые за деньги и чемодан с героином пропустят, которые тут же на работе девчонок наших клеют вместо того, чтобы смотреть что-то, и в закуток заводят...ну, всю фигню эту. Только мне это...деньги сейчас нужны. Потом уйма их будет. А сейчас ноль. Вот я к тебе, как к вип-клиенту моей книги. Я ведь имена там все реальные дам, и твоё тоже. Эта книга – на века. Знаешь, у меня талант какой? Еще в школе училка у нас вредная такая была, ужас, а я почерка умел подделывать, любой просто влет, ну я и написал письмо ей, от директора якобы, и подсунул в сумочку, еще помадой губы, помню, накрасил, и в нескольких местах поцеловал. Ну, ты врубаешься зачем, да? Чтобы точно ясно было, что это письмо ей так бесценно, что она целует его. Я там из книжки маркиза де Сада чего-то переписал, переделал немного на современный лад, такое сочинение, блин, вышло! Бестселлер! Ну, и когда училка на следующий день в школу не пришла (муж нашел-то письмишко, я волновался еще, найдет, не найдет), я понял, что в таланте мне не откажешь всё-таки. Еще загадал, помню: если пара синяков у неё будет, я так себе, средней руки талантик, если нос поломан – то Дар, значит, масштабный, блин. И что думаешь? Гений. Оказалось, что я гений. Она на коляске! Муж её инвалидом на всю жизнь сделал. Прикинь, сколько нужно было таланта, сколько души вложить, чтобы так круто среагировать. Гений, да? У меня и потом ещё случаи были. Дар не пропьешь. С девчонкой одной встречался. Она всё «люблю, да люблю», надоела уже мне. Ну, перепихнулись пару раз, и хватит. А она звонит, под окнами стояла, прикинь! Надоело, ужас. А я такое письмишко накатал, выдумал про неё черт знает чего, но мне поверили, талант, я же говорю. И в тюрьму её на 2 года. Я знал, что на неё свалить. Она мне из тюрьмы писала: люблю, люблю. Но тут уже легче. Я после второго письма и не распечатывал даже. Сразу в помойку. Ну, вообщем, чего я говорю: книгу пишу сейчас. Супер будет. По-любому. Но для меня это и игра еще, знаешь? Я не Солженицын там, идеи свои великие двигать. Я вот что: ты по-любому через мою книгу в вечность попадешь. Только каким – вот вопрос. И я это, таксу придумал: за каждую положительную черту твоего образа – 200 баксов. Платишь мне заранее, и выбираешь. У меня всё расписано, все качества. Вот, смотри, - доброта, ум, честность, принципиальность. Ну, принципиальность, ладно, пожалуй за сто 150 могу уступить. А вот, ум, пожалуй, 230, не хочешь же ты тупорылым в книжку попасть, да еще под своим именем? Ну, какие качества себе выбираешь?

Всё закончилось ссорой, когда я сказал, что не собираюсь давать ему никаких денег, что это сумасшествие. Он, раскрасневшийся, орал на меня, и трудно было представить, что разговор наш начался с затаенного шепота.
- Ладно! Не завидую тебе. Моя книга Букера получит. Потому что тема хитовая. А ты таким дерьмом в историю войдешь. Я о тебе напишу. Нарисую всё ничтожество. Подлый, мерзкий, хитрый, завистливый старик. Я и возраста тебе подбавлю, и зубов гнилых вставлю. Я уже вижу образ. Квазимодо отдохнет. Не завидую. А мог бы на белом коне в историю литературы въехать, девкам книжку про себя дарить, чтоб они перлись. А теперь я тебя так, Егор, отпишу, что имя нарицательным станет, гитлер ангелом покажется, детей тобой пугать будут. Монстр несчастный. Нет, это надо – такая жадность! Сегодня вот ночью прям целую главу накатаю. Ты меня вдохновил.

Не Саше ведь теперь, после всего этого, звонить, чтобы поделиться не дающими покоя мыслями. Я набрал несколько номеров своих знакомых, - кто-то не подходил к телефону, у кого-то он вообще был отключен. Но тут я вспомнил Ивана, которого встретил недавно в магазине игрушек. И когда мы уже сидели с ним вместе, пили водку, и он рассказывал мне про то, что ему каждую ночь снятся мертвые дети после того пожара детского сада, я понял, что не смогу ничего сказать ему. Эти мысли так и останутся душить меня одного. У меня просто язык не повернется сказать.

Ведь не могу же я, в самом деле, рассказать про то, что, оказывается, Нина сама подожгла своего мужа и свою собственную дочь.

18.

Летом в домах не топят, а дни настали очень холодные. И солнце светит как будто осеннее, невеселое. Из-за этого треклятого холода и прижалось моё тело ночью к Нине, ища тепла её под общим одеялом. Утром, проснувшись, я увидел, что тела наши переплелись, руки сцепились, мы пробудились единым существом, и мне стало жутко от этого. Я осторожно высвободил свои пальцы из её рук, как вынимают ногу, попавшую в капкан. Она не хочет отпускать меня. Глаза её просят ласки, губы её тянутся к моим губам. И когда руки её озорно играют прядью моих волос, я думаю, что этими же самыми руками она подожгла свою дочь. Маша всё рассказала мне. Мы тогда сидели в кафе. Я вскочил под грохот нечаянно опрокинутого мной стула. Я хотел звонить Нине, хотел в лицо ей плюнуть, ещё думал в милицию обратиться, - пусть её посадят.
- Подожди, - Машина рука взяла мою, и заставила меня сесть обратно, - это моя мать. И это женщина, которую ты любил. Нельзя так предавать любовь. Даже ради меня. Я живу с убийцей, ложусь в одну постель, просыпаюсь вместе. Я хотел уйти, порвать с Ниной, повод бы нашелся, но я цепляюсь за все, что так или иначе связывает меня с Машей. И, кроме того, я боюсь, что она опять может убить свою дочь, узнав, увидев её, и убить на этот раз навсегда. Не дав ей больше жить в другом, неведомом мне мире. Я чувствовал себя шпионом на вражеской территории, который вынужден притворяться своим, чтобы как можно больше узнать. Я многое должен был выяснить для себя, многое понять. И уйти, порвать с Ниной было всё равно что дезертировать во время войны с вражеской территории. Но Нинины поцелуи, которых я когда-то так сильно желал, теперь взрывали моё тело болью, как взрывают землю падающие с неба бомбы, не щадящие ничего.

19.

Уже далеко за полночь. Отполыхал ярким костром сегодняшний, щедрый на тепло, день, и тлеют в потухшем небе угольки звезд, из которых под утро разгорится новый огонь. Уже за полночь, а я всё ещё не с Ниной. Я отключил телефон, чтобы ничего не объяснять ей. Я давно должен был приехать, но сегодня плохо Маше, и мне нужно быть с ней.
- Егор, мне иногда так хочется увидеть маму. Поговорить. Просто поговорить. Я её хочу увидеть. У меня ведь была хорошая мама. Я хотела, пока не увидела вас вместе, и не полюбила тебя. После этого я не приходила больше к ней. И Егор, я тебе ещё не говорила, но это ведь я виновата. Я не могла ей простить, что она папу бросила. Хотела показать, кого она нашла вместо папы, вместо любви. Я – идиотка, Егор. Зачем я это всё...Я думала, что-то изменится, и если она увидит, как тот, кого она нашла, за её спиной, со мной....Мама говорила мне, какой он хороший, и насколько он лучше папы, а я показать ей хотела, что он с её дочерью собственной ей изменит. Какая же это любовь, когда даже не на стороне, а прямо в доме...И это ведь я подстроила, чтобы она нас застала. Я представляла, что будет что-то нехорошее, но не думала, что так...Мы с Сергеем не вылезали из-под одеяла. Он боялся встать, а я просто ждала, когда мама вернется из кухни, куда она пошла, но она вышла из квартиры, и заперла нас. Сначала мы даже не поняли, не услышали, как она вышла. А перед этим в другой комнате она сложила все свои вещи, чтобы уйти, унести их с собой, а потом взяла и подожгла их. И мы не успели вырваться, она нас заперла. И её бы забрали. Но такие странные совпадения...Вся жизнь состоит из странных совпадений. Как раз в этот день ниже этажом, наш пьяный сосед лег спать, не потушив сигарету. Невероятно, но такое совпадение. И квартира загорелась, дом сгорел, весь. И наша от бабушки квартира.. Её больше нет. И никто не узнал о том, что сделала мама. Но я всё-таки хочу её увидеть.
- А отца?
- Я приходила к нему. Он думал, что это сон. Я не смогла удержаться, всё ему рассказала. Он знает. Но он надеется, что это неправда. И что я - просто сон, кошмар, наваждение. И он прав. Я – не живой человек. Образ, воспоминание, боль, но не живой человек. Зачем я тебе, Егор? Знаешь, я за день, до того, как мама...подожгла нас, фильм смотрела, и там герой очень любит девушку, и расстается с ней, когда узнает, что она никогда не сможет иметь детей. А я ведь не только детей. Я даже живым человеком никогда не смогу стать. Нужна ли я тебе?
- Нужна.
- А мама? Ты ведь ещё с ней, я знаю. Почему?
Я молчу. Мне трудно ответить на этот вопрос.

20.

Ещё труднее было объяснить Нине, где я был всю ночь, и почему отключил телефон. Мне казалось, что она смотрит на меня так, как будто я совершил какое-то преступление, убил человека, и теперь она просит объяснить, почему у меня кровь на руках. И я не мог понять, как она может смотреть на меня такими глазами, как может осуждать за что-то других после того, как сожгла заживо свою дочь и своего мужа. Мне хотелось наброситься на неё, ударить, плюнуть ей в лицо слово «убийца». Но, странное дело, сквозь это чужое, ненавистное мне лицо, нет, нет, да и проступал образ той, другой женщины, которую я любил. И в Нининых чертах я видел какое-то сходство с безумно дорогим мне Машиным ликом. Они ведь похожи, внешне похожи. Мать и дочь. И из-за этой похожести мне уже кощунством казалась моя рождавшаяся ненависть. Они похожи, хоть Нина и красит поседевшие волосы. И на глазах её – шрамы усталости, которые оставляет время.

Я злился и на Машу, после того, что она мне рассказала. Я думал, как можно было из мести, из желания что-то доказать, соблазнять своего отчима. Хуже того, я начал ревновать Машу. Я ведь не знал, куда она уходит, когда мы прощаемся после очередного свидания. Я разжимал свою руку, отпуская её с таким страхом, с каким, наверное, висящий над куполом цирка отпускает страховочный канат. Впрочем, ощущения и впрямь были похожие – когда Маша скрывалась, растворялась среди толпы, я летел, отпустив страховочный канат её присутствия рядом, разбиваясь об арену чужих лиц, идущих куда-то людей, бестолкового шума сигналящих кому-то машин, и говорящих о чем-то голосов. Я разбивался об окна домов, в которых горел свет, и осколки чужого тепла больно впивались мне в кожу. Я помню, ещё в самом начале, мне так не хотелось, чтобы Маша ушла, что я спросил можно ли её проводить.
- Куда? До кладбища? Ты хочешь проводить меня до моей могилы? У меня больше нет дома.

Но теперь, после того, что мне рассказала Маша, я стал ревновать её. Если она могла вот так, взять и положить в постель отчима, то там, в мире, где она теперь, там тоже может случиться неизвестно что. У меня помутнело в глазах, когда я представил каких-то скелетов рядом с Машей. Мне захотелось поехать на кладбище, вскрыть её могилу, и посмотреть не лежит ли там она в обнимку с кем-то. А еще я думал, стоило ли приходить к Нине. Но я цеплялся за всё, что так или иначе было связано с Машей. И только её мать знала о ней всё. Ещё отец. Надо поговорить с ним, с этим полусумасшедшим ученым.
- Егор, - Нина опустилась передо мной на колени, чего я совсем не ожидал. Я ждал скандалов, обвинений, но оказалось, что я неправильно понял боль и обиду в её глазах, они были вызваны не подозрениями в измене. Просто Нина смотрела на меня, как на человека, которого очень любит, но который точно бросит её этим же днем.
- Егор...Мы всё равно не будем вместе. Бог тебя от меня уводит. Ты, наверное, уже нашел кого-то. Я ревновала, с ума сходила, но потом...Я дура, Егор, совсем дура. Я пыталась думать, что смогу жить...и даже любить. Но нет. Невозможно. Я люблю тебя, Егор, и очень боюсь потерять. Но каждый день я думаю о том, что будет когда ты узнаешь. А ты узнаешь. Всё равно всё выяснится. Я так боюсь, что ты узнаешь. Каждую секунду боюсь. Я больше не могу жить под этим топором, врать тебе. Я...Егор, Я... И тут она закричала. Так громко, так страшно, истошно, что воздух испуганно отшатнулся от нас. Стало невозможно дышать.
- Егор....Я ....Я убила свою дочь.

И она уткнулась лицом в моё колено. Она дрожала, её трясло, у неё начиналась истерика.

21.

Когда я увидел необыкновенно расстроенного Сашу Гришакина и узнал о причинах такого его состояния, то подумал, что ошибался относительно его душевных качеств. Как только я заметил его налитые тоской глаза, потяжелевший лоб, подрагивающие губы, первой мыслью было, что его обокрали. Но мне сказали, что Саша переживает горе своего друга, девушка которого выбросилась с девятого этажа. Я думал, что человек, который способен так сильно переживать чужое горе, не может иметь мелкую душу, и мне стало жалко, что мы с Сашей не сделались друзьями. Но уже потом, вечером, когда все мы разъезжались со смены по домам, я услышал, как он жалуется своему приятелю:
- Целый день не могу успокоиться. Я ведь тут книгу пишу, и вижу, что талант растёт у меня прямо. Что я – это что-то настоящее в литературе. Писатель. А писателю что нужно для славы? А? Скандальный текст и интересная биография, - и всё готово. Всё в шляпе. Блин, вот мне всегда не везёт. У Пашки девчонка с окна выпрыгнула. Насмерть. Вот везуха ему. У меня сейчас тоже девчонка, - осточертела уже, а всё цепляется. Блин, вот почему она-то из окна не выпрыгнула или не повесилась хотя бы? Так здорово было б – и биография мне крутая, как же – любовь, суицид, романтика, и мне – с плеч её, надоела уже. Хоронить всё равно не мне, я и так уже столько денег на неё потратил. Любовь – это невыгодно. Так бы поплакал немножко, и всё в шляпе. Блин, повезло Паше. Я, вообще человек не завистливый. Но тут не могу... Улыбающимся, радующимся я увидел Гришакина неделей спустя, когда мы узнали, что самолет, летевшей в Анапу, разбился под Донецком.
- А я ведь книгу пишу...Это же теперь такой интерес к теме будет, супер, такой скандал. Бестселлер на этом можно сделать. Везуха началась, - услышал я его слова. Он говорил их не мне, но в радостно-возбужденном состоянии произносил их так громко, что они донеслись и до меня.

А потом, спустя несколько дней, туда, где разбился самолет, полетели родственники. Для них был выделен специальный, бесплатный рейс. Они проходили через нас, и мы должны были их досматривать, обязаны были. Тех, кто шел на этот рейс, невозможно было не отличить от других, - столько боли, тяжести было в них, что они как будто каждым своим движением, как тяжелую бочку, катили время, воздух, жизнь. И тяжелая эта бочка могла вот-вот сорваться и раздавить их.

На меня шел человек, старик, он держал перед собой фотографию, как горящую свечу. И огонь этой свечи опалил мои руки, когда я, было, хотел начать обычный досмотр. И я отдернул руки, и пропустил его. А глаза на фотографии ещё долго больно жгли меня. Для них, - родителей, сестер, друзей, братьев, летевших туда, где разбился самолет, все мы были частью смерти их любимых людей. Смерти, - злой, подлой, подкравшейся исподтишка. И табло с расписанием рейсов горело как пламя ада. А голос, объявлявший, что рейс задерживается, пах могильной землей. Рейс задерживался. И эти люди, летевшие к своим мертвым любимым, от тел которых почти ничего не осталось, сидели и ждали. Я уже слышал, как воздух звенит их болью, у меня закладывало уши. И я понял, что очень хочу как можно скорей уволиться с этой работы.

22.

Нина ждала, что я уйду, брошу её, и не понимала, почему я не делаю этого.

- Ты...ты можешь жить со мной, после того, что я тебе рассказала? Я же убийца. И ты...ты ещё никому не сказал об этом? Никому?
- Никому.
- Ты что...правда, так меня любишь?

И хоть слово «любишь» она произнесла почти шепотом, мне показалось, что оно сейчас взорвет воздух пороховой смесью отчаяния и надежды, радости и боли. И я, смотря на собачью преданность в её глазах любому моему, уже стыдился того, что сам не могу быть также искренен с человеком, который доверил мне распоряжаться его жизнью. Ведь Нина готова была и к тому, что я сообщу о том, что узнал, чтобы её забрали. Я думал о том, что она не может лгать любимому человеку, и невозможность этой лжи заставила её признаться мне во всём. А я ещё сомневался любит ли она меня, предполагая порой, что её ревность вызвана не любовью, а чувством собственничества. Меня мучило то, что я не могу быть также искренен с ней, и сказать, признаться, что давно встречаюсь с её дочерью, и изменяю с ней Нине. Хотя измены эти были особого рода. Мы ведь ни разу не оказались в одной постели с Машей. Я думал о том, когда и как это может произойти. Я не забывал о том, что она умерла, моя Маша, хоть столько жизни было в её поцелуях, её дыхании. Но мне приходили мысли о некрофилии, вспоминался какой-то давно прочитанный рассказ о работнике морга, который влюбился в мертвую девушку. Голова шла кругом от этих мыслей, и потому я совсем не торопил день нашей близости, которого обычно с такой нетерпеливой страстью ждут влюбленные. Но всё равно я знал, что изменяю Нине. Для предательства того, кто тебя любит, хватит и одних теплых слов, сказанных кому-то другому.
- Ты...ты ляжешь вместе со мной? – Нина смотрела на меня ошеломленными глазами, когда увидела, что я вместо того, чтобы уйти, хочу лечь рядом с ней, - ты...не брезгуешь мной, Егорка? Ты... всё равно меня любишь?

И тогда она в исступленной благодарности бросилась мне в ноги, стала целовать их, гладить. Мне было неловко, неуютно, я пытался поднять Нину, но она не давала мне сделать этого. И всё продолжала целовать мои ноги.
- Егорка....Егорка...любимый..., - шептала она так нежно, что этот шепот хотелось взять на руки, приласкать его, погладить, как маленького беспомощного, слепого котенка. И в этой, чуть было не ставшей мне чужой, женщине я опять узнавал ту самую Нину, которую так сильно полюбил когда-то, в тело которой поверил, чьей душе доверился.

Я вспоминал первые наши ночи. Те ночи, когда я исповедовался её телу как священнику, а она поцелуями, ласками, как грехи, отпускала мне боль, отчаяние и усталость. Я узнавал в этой женщине первую настоящую радость свою и надежду на счастье. Глупое, бестолковое счастье, какое бывает, наверное, только в индийских фильмах до того, как все герои погибнут. Ко мне как будто возвращалась память, и мне было и страшно, и радостно, и удивительно вспомнить свою любовь, свои чувства к Нине. Я увидел, узнал в толпе тех чужих Нининых нелюбимых мной лиц, которые так часто встречал в сутолоке последних дней, единственную мою, дорогую, Нину.

И на какую-то минуту я, гладя её волосы, пытаясь потушить своими пальцами огонь её боли, забыл о Маше.

 1  2  3 
Просмотров: 26279
Рейтинг ( 11 голосов ):     

Оценить:  1-  2-  3-  4-  5-  
    Комментарии
  • Эту статью еще никто не комментирвал.
Оставить комментарий
 
Ваше имя:  

Реклама

Панель авторизации

Регистрация
Забыл пароль
Посетителей за час:
103