Бавлы.RUнеофициальный сайт города Прогноз предоставлен Гидрометцентром России
11.0512.0513.05
Облачно, небольшой дождьОблачно, небольшой дождьОблачно, небольшой дождьОблачно, небольшой дождьОблачно, небольшой дождьОблачно, небольшой дождь
11 °C3 °C15 °C0 °C12 °C1 °C
 1  2  3  4  5  6  7 

Кома

Кома удивленно посмотрела на Фриду; Фрида затянулась, выпустила изо рта колечко и продолжила свой рассказ.

Выступление долгопрудненского задело Учителя, но не смутило. — “Мы не занимаемся бизнесом, — несколько раз повторил он с оглядкой на отца Александра. — Мы строим орден, а не мотель”. Не на земное, мол, строительство уповаем, а на Царствие Небесное. На Святую Русь, а не на капитализм с человеческим лицом и волчьей хваткой. Ну и так далее: кризис, дефолт, тыры-пыры. Березовский, Смоленский, Гусинский, Ходорковский и примкнувший к ним Авен. Палки в колеса, кремлевский сброд, власть от лукавого. В результате к декабрю прошлого года на счетах стройки образовалась дыра — ноль рублей, ноль копеек. А в придачу к дыре — десять миллионов долларов долгов субподрядчикам. — “И что прикажете делать? — вопрошал Учитель, с укоризной оглядывая собрание вечных двоечников. — Как нам следовало поступить? Заморозить строительство?..” — Собрание потихоньку вскипало. Наконец, когда иллюстрацией к финансовому отчету пошла история Авраама, приносящего в жертву сына своего Исаака, кто-то из братьев не выдержал и воскликнул: “Да что случилось, Учитель?” — Тут-то Учитель и выложил правду о третьем корпусе.

Не сразу до зала дошло, что означает сегодняшнее разделение на получивших ключи и не получивших. А когда дошло… Первые интуитивно полезли в карманы, нащупывая главное свое сокровище, а вторые… Вторые остолбенели, ошеломленно вперясь в бесконечно дорогого Учителя. Вторые зарыдали и завопили, рванулись к сцене, попадали в обмороки, стали глотать таблетки, рвать на себе волосы, царапать лица. Катя Вахрушева, сидевшая рядом с Фридой, вжалась в кресло и до крови прикусила губу. Запахло валерианой. Забегали по проходам люди в белых халатах — кто-то шибко умный догадался заранее вызвать “Скорую”…
— Оргмомент, — пояснила Кома.
— Во-во, — согласилась Фрида.

От этого ужаса, от многоголосого выплеска горя зарыдали даже счастливчики, сжимавшие в карманах заветные связки ключей. (Кома попыталась представить себе рыдающий, воющий на сотни голосов зал — и не смогла.) Учитель с микрофоном в руках молча стоял на сцене. А внизу, под сценой, живой стеной встали гвардейцы Пал Палыча, кучно сидевшие в первых рядах…

— Оргмомент, — повторила Кома.
— Чего-чего? — не поняла Фрида.
— Да так…
— Вот именно, — пропустила мимо ушей Фрида. — И тут наш единственный ненаглядный сказал одну очень хитрую вещь. Типа того, что члены братства своих не бросают и вытащат всех. Что отныне их общий долг, общий крест — спасти всех членов братства, пострадавших от банкирского беспредела. Что на этом оселке орден только окрепнет и все такое — ну, ты знаешь, как он умеет… Короче, одним крючком подцепил и счастливчиков, чувствующих себя погано из-за того, что друзей-товарищей кинули, и лишенцев… Тонко, но недвусмысленно дал понять — выручать будут только тех, кто сохранит себя в братстве… То есть сказал по-другому: тех, кто сохранит себя для братства, мы обязательно вытащим — но интонации были такие, такие выразительные, что все его моментально поняли правильно. И когда он простер свои белы рученьки и воскликнул “клянемся в этом!”, счастливчики радостно подскочили и завопили “клянемся!”. А когда он, послушав зал, еще раз воскликнул “клянемся!”, то — вот дурдом! — весь зал завопил “клянемся!”. Ей-Богу, Кома, все хором!.. А наша Катечка — громче всех!.. Вот так нас хором окучили, а потом отпустили, сказали, что говорить будут только с лишенцами. И побрели мы на выход, окученные, но довольные, остались одни недовольные, но тоже наполовину окученные…

Наговорившись и накурившись, Фрида заторопилась спасать своего ненаглядного. Напоследок сказала:
— Тридцать лет преподаю сопромат курсантам, половина из которых при слове “двучлен” начинают дебильно ржать, но такого абсурда нигде не видела, даже в родной дважды краснознаменной… За что мы любим его? Почему верим?
— Не знаю, — сказала Кома. — Теперь — не знаю.
— Вот и я, — Фрида кивнула, затушила сигарету и отмахнулась то ли от дыма, то ли от собственной головоломки.

С тем и ушла.

И уже совсем на ночь глядя, когда Кома, пошатываясь, стелила себе постель, упала с неба звездочка по имени Катя Вахрушева. Вошла, подсела к столу, замкнула в ладошки распухшее от слез личико и уставилась на Кому сияющими глазищами.
— Ну что, доча, помогли тебе мои молитвы? — устало и отстраненно спросила Кома, ощущая себя эдаким Тарасом Бульбой в ночнушке.
— Помогли, Комэра Георгиевна, — ответила та, часто закивала и попыталась растянуть в улыбке запекшуюся, действительно прокушенную губу.
— Вот и славно, — сказала Кома, присела рядышком и легонько, пальчиком, тронула Катюшу за подбородок. — Расскажи, как тебя обнадежил наш дорогой Учитель…
Катюша полезла в карман и молча, с неописуемой улыбкой Моны Лизы показала связку новеньких желтых ключей. Кома на всю жизнь запомнила их девственный масляный блеск; ключи потренькали, повиляли на вытянутой руке и юркнули обратно в карман.
— Неужели?!. — поразилась Кома. — Не может быть!
— Да! — звонко воскликнула Катечка. — Да, Комэра Георгиевна! Может!
— Ох, Катечка… — выдохнула Кома, чувствуя, как впервые за вечер в груди затеплилось что-то живое. — Как я рада за тебя, Катечка! Прямо камень с души!..

Женщины обнялись и расцеловались. Из бездонных Катиных глаз тут же потекли слезы. Успокоившись, она поведала Комэре Георгиевне историю своего воскресения.

У “лишенцев”, оставшихся в зале, было столько вопросов к Учителю и Пал Палычу, что собрание грозило затянуться прямиком до Судного дня. Поэтому, как сказал Учитель, “давайте сейчас по общим вопросам, а завтра с утра Пал Палыч с юристом приедут в общежитие и перепишут все договоры”. Зал, однако, обуреваем был исключительно личными. Душераздирающие монологи следовали один за другим, причем, как правило, упреки, угрозы и обвинения адресовались Пал Палычу, а заверения в преданности и готовности постоять до конца — дорогому Учителю. Оба принимали хулу и хвалу стоически. Впрочем, когда один из выступавших — Катя его не знала — сумел выбраться из наезженной колеи и обмолвился, что завтра же пойдет в прокуратуру с заявлением на обоих, Учитель встрепенулся и разъяснил залу, что товарищ неправ, поскольку, оно конечно, братство прихлопнут с радостью, только того и ждут, однако квартир в таком случае никто никогда не получит, это точно. И даже если не удастся покончить с братством — все же орден не муха и не комар, чтобы бояться пухлой прокурорской ладони, — то доступу к новым подрядам, то есть к новым квартирам, подобная инициатива может воспрепятствовать даже очень. Не успел Учитель закончить, как на неосторожного кандидата в Иуды набросились свои же товарищи по несчастью, причем с таким пылом, с таким прорвавшимся остервенением, словно он-то и был главным виновником всего. Пал Палыч с Учителем получили долгожданный тайм-аут, на протяжении которого по-отечески, то есть без надрыва, призывали народ к порядку. Наконец зал выговорился, а несостоявшийся Иуда раскаялся. После чего мало-помалу удалось направить разговор в конструктивное русло.

— В общем, они предложили поменять свидетельства о праве собственности на договоры займа, потому что, как сказал Учитель, “вы-то и есть наши главные кредиторы, именно благодаря вам ордену удалось закончить строительство”. То есть кто хочет, может остаться при свидетельстве, но правильнее переписать, по займам будет капать процент. А зачем им это понадобилось, Комэра Георгиевна, я так и не поняла. И никто толком не понял.
— Потому что, Катюша, он теплый и честный несмотря ни на что. Вот почему…
— Да, — согласилась Катюша. — Теплый и честный.

А когда все расходились, произошло чудо. Пал Палыч попросил Катю задержаться, отвел в сторонку, огляделся по сторонам, внимательно посмотрел на нее и с непроницаемым видом протянул связку ключей. К связке была привязана бирка с номером квартиры.
— Держи, Вахрушева. Только никому ни гу-гу. Поняла?

У Кати закружилась голова и подогнулись коленки, она едва не бухнулась ему в ноги, но Пал Палыч упредил, удержал за локоток и строго предупредил, чтоб без глупостей, чтоб вообще никому не слова, понятно? Типа он тут ни при чем, личное распоряжение, сама знаешь, кому обязана…
— Знаешь? — переспросила Кома.
Катечка закивала, заулыбалась, личико ее осветилось неземным светом. Конечно же, она знала. Она всегда знала, всегда надеялась, так что снисхождение Учителя к ее бедам, при всей своей расчудесности, было не просто чудом, а чудом предвосхищенным, отчасти даже закономерным. Конечно же, она знала…
— Вот и хорошо, — сказала Кома. — Все-таки он действительно…

Катя кивнула. Ощущение того, что Учитель беседует с каждой из них, было настолько полным, настолько значительным, что говорить не хотелось. Хотелось просто сидеть, взявшись за руки, и наслаждаться весомой полнотой своего молчания.

А ведь никому никогда не удавалось вести с Учителем диалог на равных. Последнее слово всегда оставалось за ним. Как-то она упустила это в своем молчаливом ночном торжестве. А зря.

На другой день, действительно, Пал Палыч прямо с утра заявился вместе с юристом. Обошел всю общагу, уточняя с переселенцами ускоренный график переезда; по ходу признался Коме, что на него давно давит заводское начальство, планирующее разместить в общаге своих гастарбайтеров. Три машины выделили под перевоз мебели (а самые нетерпеливые переезжали своими силами) — затем обосновался в Комином кабинете, разложил на столе бумаги и приготовился к приему столпившихся в коридоре “лишенцев”.

— Ты бы сначала со мной рассчитался, Палыч, — напомнила Кома.
— С тобой? — переспросил Пал Палыч. — Можно и с тобой…
Порылся в бумагах, что-то нашел, потом посмотрел на Кому:
— А где твое свидетельство?

Кома полезла в сейф за папкой с документами, достала оба свидетельства: свое и Лешкино.
— А зачем они тебе, Палыч?
— Затем, Кома, что мы их меняем на договор займа. Вот тут подпиши. — Какого займа, Палыч? А ключи?

Пал Палыч ничего не ответил.

— Где мои ключи, Палыч? — тихо спросила Кома.
— Нету твоих ключей, Кома, — так же тихо ответил Пал Палыч. — Уплыли твои ключи вместе с квартирой.
— Как так? Это же…

Она хотела сказать “невозможно” — но поняла, что возможно. Хотела сказать “бесчестно”, “подло”, “неслыханно”, но слова пробкой застряли в горле. Только сейчас по-настоящему дошло до Комы горе отверженных, ожесточенно спорящих о чем-то в коридоре за дверью. Никакие слова не могли этого горя выразить. То, что сказал Пал Палыч, действительно было бесчестно — но говорить, рыдать, кричать об этом надо было вчера, когда оно, это горе, обрушилось на всех — а сегодня, когда подмяло ее одну, кричать-убиваться было поздно и неприлично.

— Ты же понимаешь, Комэра Георгиевна, что это не моя личная инициатива, — нехотя признался Пал Палыч.
Кома в оцепенении смотрела перед собой.
— Ты же сама говорила, что не хочешь на чужом горбу в рай…
Кома кивнула, хотя не расслышала.
— И что теперь? — спросила она.
— Теперь, Кома, переписываем договора и молим Бога, чтобы утвердили новый проект…
Кома пыталась сообразить.
— А моя квартира?.. Вахрушевой отдали?
Пал Палыч развел руками.
— Но — почему, Палыч? За что?!
— Учитель сказал: добро не бывает безответным.
— Как-как?
Пал Палыч повторил.
— И что это значит?
— Не знаю, — Пал Палыч пожал плечами. — Вопрос не в кассу.

Кома ошарашенно пыталась сообразить, что к чему. Не верилось, что все это происходит с ней наяву. Все-таки она была членом Совета, одним из доверенных лиц — но упирать на то, что обошли члена Совета, тоже было как-то нелепо.
— Я не понимаю, — призналась Кома. — Я ничего не понимаю, Палыч. Я еще раз спрашиваю тебя и Николая Егоровича: за что?
— А я еще раз отвечаю тебе, Комэра Георгиевна: не знаю. Не знаю, за что тебе такое испытание.
— Какое испытание, Палыч?! Кому испытание? Вы две квартиры у нас забрали! Две квартиры! Ладно я, мне все равно, где подыхать, но Лешка… Верните его однокомнатную, Христом Богом молю!..
Пал Палыч покачал головой.
— Не могу, Кома.
Она еще что-то говорила, пока не поняла — бесполезно. Ларчик захлопнулся.
— Я хочу говорить с Учителем, — объявила она, сорвала с шеи мобильник и набрала номер. Мобильник ответил, что связь не может быть установлена. Еще один ларчик захлопнулся.
Она сидела как дура, а Пал Палыч с юристом переглядывались и тоже молчали.
— Это не испытание, — проговорила наконец Кома. — Он не Господь Бог, а я не Иов. Поздравь от меня Учителя.
— С чем?
— С надругательством над несчастной старухой. Три года молилась за него каждый вечер. Три года! А он… Пальчиком шевельнул — и нет человека! Какое же это испытание, Паша? Когда мальчишки котов сжигают заживо, это разве испытанием называется?
Она встала, зашаталась, вцепилась в край столешницы.
— А договор? — напомнил Пал Палыч, но Кома отшвырнула бумаги и нетвердым шагом вышла из собственного кабинета. Толпа за дверью охнула, увидев ее лицо, кто-то подхватил под руки, но она сказала, что все в порядке, нормально дойдет. И пошла по мычащему гулкому коридору — а обездоленные отшатывались, давая проход. “Апостола” Кому, старосту общежития, “урезали” точно так же, как простых смертных; мерещилась за этим высшая, безжалостная справедливость, роптать против которой было бессмысленно. Сильный ход, ошалело подумала Кома. Сильный ход, Николай Егорович. Пять с плюсом.

 1  2  3  4  5  6  7 
Просмотров: 65099
Рейтинг ( 3 голоса ):     

Оценить:  1-  2-  3-  4-  5-  
    Комментарии
  • R.Ivanov (2010-03-01 10:23:50)

    Мне очень понравилось, а если кто иного мнения, тот, видимо, просто не понял о чем оно. На мой взгляд в этом произведении на примере одной судьбы рассказывается судьба всего нашего народа. Как и Комэра Протасова мы строили-строили светлое будущее и построили... В итоге выброшенные и никому не нужные старики, отдавшие здоровье стране. И новые миллиардеры, сумевшие стать хозяевами жизни и всего того, что было создано ценой лишений, здоровья, а порой и жизни тех, кто вдруг стал ненужен. Все в этой повести...

Оставить комментарий
 
Ваше имя:  

Реклама

Панель авторизации

Регистрация
Забыл пароль
Посетителей за час:
81